oleggureev (oleggureev) wrote,
oleggureev
oleggureev

Кто такой Богданов Александр Александрович? Часть 2 (Продолжение)

Оригинал взят у abris33 в Кто такой Богданов Александр Александрович? Часть 2 (Продолжение)
Продолжаем читать воспоминания о детстве. (начало статьи)

Богданов написал их в 1925 году – очень тяжелом периоде своей жизни. Этими воспоминаниями о времени детства он как бы укреплял свою веру в правильности выбранного пути, а эта  вера ой как была нужна ему тогда.


Критика семейных авторитетов и книжное проникновение в жизнь, естественно, сделали тогда меня рационалистом. Мне казалось очевидным, что стоит людям разумно взглянуть на свои взаимные отношения, чтобы гармонично их организовать.

Раз, после жестокой сцены между родителями, я с высоты своей восьмилетней мудрости сказал отцу, в изнеможении полулежавшему на диване:
— Зачем это вы с мамой так мучите друг друга? Вы начинаете спор с пустяков, потом все больше раздражаетесь, и наконец, вот до чего доходите. Почему бы вам лучше не столковаться, чтобы всякую вещь обсуждать спокойно и по порядку, а в плохом настроении просто не разговаривать! Тогда бы ничего этого не было.
Отцу было не до родительского авторитета. Он уныло взглянул на меня, покосился на соседнюю комнату, где еще плакала мать, и, очевидно, рассчитывая быть услышанным ею, ответил:
— Да, если бы она была такая, как ты...

Я подумал (но не вслух):— Пожалуй, и она могла бы сказать то же самое. Так в маленькой юной голове зарождалась большая старая утопия разумных человеческих отношений.

Детские впечатления оставляют неизгладимый след на всю оставшуюся жизнь. Причина же в одном. В огромном чувственном взрыве эмоций, которые сотрясают весь мозг, каждый нейрон. И эту встряску ты уже не забываешь никогда, постоянно возвращаясь туда в воспоминаниях, как к роднику с живой водой.

Глаза! Сколько ими можно видеть!  Все, все, что есть... И еще больше, еще интереснее: много, чего нет, или, по крайней мере, что вовсе не так...
Я проснулся в своей кроватке. Белая занавеска окна скрывает солнце и небо. Но глаза находят занятие. Если расставить перед ними пальцы и так смотреть на окно, то пальцев кажется очень много, и большая часть их прозрачны... видишь, в сущности, вместо одной руки две, которые заходят друг на друга. Но если перевести взгляд на пальцы — рука одна, а окон стало два, и они неясны, как будто расплываются. На обоях странные цветы, совсем одинаковые, их очень много. Стоит скосить глаза — все они передвигаются, их стало вдвое больше. Я умею скосить так, что передвинутые цветки в точности попадают один на другой; тогда сама стена с обоями отодвигается дальше от меня.

Занавеску отдернули, лучи солнца бьют мне в глаза; я их закрываю. Как хорошо! Большие яркие круги плывут перед глазами, изменяя свои цвета — лиловый, синий, зеленый, оранжевый, — чистые, прозрачные. Если придавить глаз пальцем, возникают круги вроде этих, но те похуже. Я раскрываю глаза — круги уходят, но не сразу — слабеют, исчезают, вновь появляются, но совсем слабые... А вот проплыла в воздухе цепочка, похожая на червяка, из прозрачных бесцветных звеньев. Хочется ее схватить, но нельзя: на самом деле ее нет. Что это реальная цепочка склеившихся лейкоцитов в моем глазу, я узнал только через много лет.

На дворе тепло и весело. Глаза ловят массу разных вещей — все настоящие; но всего лучше небо. Няня Верушка говорит, что оно хрустальное; но это едва ли так: тогда через небо было бы видно бога, ангелов; а этого нет, видно только то, что на нем — солнце, потом луна, звезды. Облака — те ближе, перед небом, они его закрывают. Оно очень высоко. Дом городского училища каменный двухэтажный, должно быть самый высокий в Мологе; но и он гораздо ниже. Я думаю, если поставить один на другой четыре таких дома... нет, пять... нет, пожалуй, даже шесть, тогда только удалось бы с крыши достать рукой до неба.

Лежу в саду на траве. Как быстро бегут облака! Настоящие ли они? Что-то уж очень скоро они меняют свой вид, а иное возьмет да совсем растает. Все-таки, должно быть, настоящие: ведь из них идет дождь и бывает гром. Может быть, они вроде пушистого снега? Как бы посмотреть поближе...
Яркое солнце заставляет прикрыть голову подолом ситцевой рубашки. Новое наблюдение и вопросы. Так через ситец не видно — чуть просвечивает; а если смотреть вплотную, приложив к нему глаза, то все видно довольно хорошо; если же взглянуть еще на солнце, то нитяные клетки ткани окаймляются радужными полосками, а вокруг солнца радужные круги и лучи. Конечно, и это настоящее; но откуда? В рубашке же этого нет.

Первая встреча со смертью для человека серьезное испытание. Не миновал этой встречи и Богданов.

[Spoiler (click to open)]Смерть брата Володи застала меня в возрасте лет шести — уже мыслящим существом.
Была боль вместе с недоумением, и было еще нечто. Идея непоправимого еще не сложилась в детском мозгу, и его охватывало тревожно-активное чувство: надо что-то предпринять, чтобы возвратить потерянное, надо как можно скорее, но я не знаю, что именно. Слезы родителей заставляли меня думать, что они не знают этого. Но все, же я приставал к матери: «Мама, что же делать, что делать?»
— Молись Богу, Саша, — отвечала она, — молись усердно. Бог один — прибежище для несчастных.
— И Бог тогда вернет нам Володю, — с надеждой допытывался я.
— Нет, Саша, молись, чтобы упокоил Володю... — и она разразилась слезами.
Я не мог приставать больше, но не понимал. Бог взял Володю, но, ведь, Бог добрый. Он видит, как всем нам больно; почему же не вернуть? А если нет, то зачем же тогда молиться? И кого спросить? Я видел, что мои вопросы только еще больше расстроили маму, и уже не решался обратиться ни к отцу, ни, тем более, к старшему брату: мне было ясно, что в этом случае он такой же «маленький», как я.
Один Александрушка, сторож  училища, старый николаевский солдат, большой наш друг, оставался вполне спокойным. Может быть, он знает?
— Александрушка, Бог, ведь, все может?
— Все может, Сашенька.
— Так он может вернуть Володю? Почему же мама велит мне молиться, чтобы он упокоил Володю, а не велит молиться, чтобы он отдал его?
Александрушка  объяснил мне, что Бог, конечно, это может, но он этого никогда не делает, кого взял — не возвращает, и просить нечего. Было очевидно, что Александрушка хорошо знает, что говорит. Искание закончилось, чувство заботы — «что делать?» — ушло; зато много сильнее стал холод, сжимавший сердце.
Молиться я, разумеется, и не думал: к чему? Ведь, все равно!.. Молитва стала для меня пустою, неинтересною, и это было уже навсегда. Я повторял ее слова каждый вечер, потому что так полагалось, но лишь бы отделаться поскорее.
Я не помню, чтобы обвинял Бога, хотя логически это, казалось, вытекало из положения. Но, должно быть, я смутно догадывался, что дело тут вообще не в Боге. Сомнений в его существовании не возникало, я верил в непреложную истину того, что говорят взрослые. Бог только стал далекой и чуждой отвлеченностью. Она, очевидно, удовлетворяла рассудочной потребности детского ума, потребности в порядке, у меня очень сильной и глубокой: образ хозяина вещей, руководителя событий, организатора вселенной — необходимый центр для оформления такого порядка в наивном мышлении; еще лет в четырнадцать — пятнадцать я придумывал неопровержимо логические доказательства бытия Божия. Но атеизм чувства был полнейший: никакого личного отношения к Богу не осталось. Пожалуй, даже, более того: все связанное с Богом и религией получило какую-то холодно-мертвенную окраску, отблеск того непоправимого, которое неожиданно приходит и беспощадно сжимает сердце <…>
Когда, года через четыре после Володи, умер маленький Митя, у меня уже не возникало мысли и вопросов религиозного характера. К тому времени я знал, что бывает иногда не настоящая, мнимая смерть — глубокая летаргия; которая вводила в заблуждение даже врачей; и все мои надежды, все мои мечты сосредоточивались на том, что так именно и окажется в этом случае. Я покушался осторожно убеждать родителей, чтобы не спешили с похоронами, обдумывал план ночью раскопать могилку и посмотреть <..>.
Понимая, что такое смерть, мы можем совсем по-другому прожить нашу жизнь.
Знакомство со смертью своей потрясающей силой учит ребенка многому и очень важному в жизни. Для меня она была учительницей сочувствия всему живому, всем существам, которых она объединяет с нами, как общий врач.


Дети жестоки, потому что несознательны. Я помню свои детские жестокости: их основою была всецело слепота чувства, непонимание того, что маленькие животные, которых я мучил, ощущают и страдают. Сознание в этой сфере приходило, вероятно, разными путями; но оформлялось оно, становилось ясным для меня самого, именно через сопоставление фактов смерти. Они всего больше заставляли думать — мыслью и чувством.
Другие люди умирают так же, как мои близкие, и так же никогда больше не вернутся, никто их не увидит и они — никого, и мне их жаль, и жизнь их для меня — та же. А дальше... смерть берет и животных, как людей, значит, и в них жизнь та же. Логика, может быть, не блестящая, но для меня, ребенка, она была своя, и убеждала вполне. В ней была другая критика чувства, та, из которой росла вражда ко всему, что разрушает жизнь, единую, понятную, близкую, дорогую.
Единство страдания в мире стало мне понятно позже, и кажется, именно тогда, когда  я постиг, что страдание — та же смерть, только неполная и незавершенная, когда я на себе заметил, что в страдании не живешь, и не хочется жить.
Так складывался первый, ребяческий идеал — жизни без боли и смерти.
Детство прошло. С 6 лет, научившись читать, Богданов имел доступ в библиотеку училища, где преподавал отец. Отсюда его ранний интерес к книгам, наукам, необычайная любознательность, тяга к самопознанию, начало самостоятельного образования еще до школы. В гимназию поступил сразу во 2-й класс. С 3-го класса зарабатывал репетиторством и жил на заработанное – отец позволял вести уроки математики в училище. Помогали математический склад ума и фотографическая память, отличавшие его с детства. К этому следует добавить редкое трудолюбие, любовь к спорту. Как не сказать, что это и были предпосылки и условия для формирования в будущем выдающейся образованности, которую многие его современники называли энциклопедической.

Вот что он сам пишет об этом времени:

Учился в Тульской гимназии, жил в ее пансионе, стипендиатом, в условиях казарменно-тюремных; там злостно-тупое начальство на опыте научило меня бояться и ненавидеть властвующих и отрицать авторитеты.

Нам не стоит забывать, что семья Богданова была по тем временам малообеспеченная: шестеро детей и один работающий отец  – учитель-инспектор, поэтому пребывание гимназиста в пансионате для семьи было большим подспорьем. Режим пребывания в пансионе, требовал от ученика жесточайшей дисциплины. Эти тюремно-казарменные условия не помешали ему окончить в 1892 году гимназию с золотой  медалью и поступить в Московский университет на естественное отделение физико-математического факультета. Но уже, будучи студентом третьего курса, за участие в народовольческом землячестве Богданов подвергается аресту. После чего следует исключение из университета и высылка в Тулу.

Продолжение следует


Tags: philosophy, russia, СССР, Сверхмодерн, образование, общество, политика, революция, религия, строительство, философия
Subscribe
promo nemihail 13:00, вчера 298
Buy for 110 tokens
Это современная история кровавой мести – трагедия, каких быть не должно. Однако это случилось и молчать об этом опасно и даже преступно.…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments