oleggureev (oleggureev) wrote,
oleggureev
oleggureev

Categories:

И ФИЗИКИ И ЛИРИКИ ЭЛИТНАЯ ИГРА

Судьба гуманизма в XXI столетии
Сергей Кургинян, 1 мая 2020


Сергей Алексеевич Христианович (справа)

По признанию самого Глушкова, он узнал о том, как работают компьютеры и что они могут, из книги уже обсуждавшегося нами А. И. Китова. Книга называлась «Электронные цифровые машины». Она была издана в начале 1956 года.

Описывая свою работу на Украине, куда он переехал в 1956 году, Глушков сообщает следующее: «Я стал заведующим лабораторией вычислительной техники Института математики. Предполагалось, что лаборатория будет реорганизована в Вычислительный центр АН Украины в соответствии с вышедшим в 1955 году постановлением о создании вычислительных центров в академиях союзных республик, в том числе на Украине».

Согласитесь, трудно сочетать миф о страшных гонениях на кибернетику при Сталине с таким развертыванием вычислительных центров, осуществленном еще до разоблачения культа личности Сталина и запланированным при Сталине и по его прямому распоряжению.

А теперь о главном. В 1962 году президент Академии наук СССР, академик, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и двух Сталинских премий, член ЦК КПСС Мстислав Всеволодович Келдыш (1911–1978) привел директора вычислительного центра Академии наук Украинской ССР Виктора Михайловича Глушкова в кабинет первого заместителя председателя Совета Министров СССР Алексея Николаевича Косыгина (1904–1980). Того самого Косыгина, который после снятия Хрущева стал Председателем Совета Министров СССР, то есть вторым по своему статусу членом высшего советского руководства, имевшим практически неограниченные полномочия в том, что касалось руководства советским народным хозяйством.

Алексей Николаевич Косыгин — фигура крайне непростая. К сожалению, существует стереотип, согласно которому Алексей Николаевич — это чуть ли не единственный представитель брежневского политического олимпа, стремившийся облагородить тупиковую советскую систему хозяйства, да и советскую систему вообще. Это — наиболее популярная точка зрения.

Есть и другая, согласно которой Косыгин подорвал основы существования советского общества с помощью своих реформ, которые по своей сути были направлены именно на такой подрыв.

Но эта точка зрения редко предъявляется обществу по вполне понятной причине.

Антисоветская элита терпеть не может рассуждений по поводу каких-то злонамеренных подрывов ненавидимого ею «совка». Ей хочется закрепить миф, согласно которому «совок» накрылся медным тазом по причинам его крайней неразумности, а не по чьему-то злому умыслу.

Но если даже временами в патриотической оппозиционной печати кто-нибудь и заговорит на тему подрывной деятельности Косыгина, то эти разговоры почему-то обязательно приобретают невразумительный и малопристойный характер.

В 1969 году советский писатель Всеволод Анисимович Кочетов (1912–1973) опубликовал роман «Чего же ты хочешь?» В романе были рассмотрены очень важные аспекты советского элитного бытия. Об этом специфическом бытии Кочетов поведал нечто существенное. Он показал, что данное омерзительное бытие чревато только одним — гибелью нашей страны и нашего образа жизни. И всё бы ничего… Но моя мать, знавшая Кочетова и относившаяся к нему со сдержанной настороженностью, ознакомившись с романом, задала мне один парадоксальный вопрос: «Он ведь правду живописует, но почему он ее живописует так плохо? Ну хорошо, он не Шолохов и не Леонов, но ведь он же не полный маразматик. Так почему он пишет так, как будто бы он совсем не может писать? Он ведь может!»

Сделав паузу, мать сказала: «Не исключаю, что он так плохо пишет по заказу. Что он таким образом озвучивает правду, которую уже невозможно полностью скрыть от определенных слоев нашего общества, чтобы эту правду дискредитировать. И что ему поручено именно это. Такая вот дискредитация правды с помощью слишком плохого, слишком неубедительного обнародования».

Мне тогда эта мысль матери показалась слишком изящной и в чем-то даже конспирологической. Но позже мне пришлось убедиться в том, что обнародование правды в форме, которая эту правду компрометирует, вполне может быть осуществлено по определенному заказу.

В 1992 году главный редактор «Советской России», сидя рядом со мной в президиуме какой-то конференции, прямо сказал, что статью Нины Андреевой ему поручил напечатать сам Горбачев, а не какие-то злые антигорбачевские силы. И что он простить себе не может того, что согласился выполнить это поручение Горбачева. Мол, надо было отказаться.

Почему бы не распространить данный прецедент на другие случаи публикаций, ориентированных на компрометацию того, чему они посвящены. И тут что Кочетов с его загадочно беспомощными по форме разоблачениями, что осуждение преступного косыгинского подрыва незыблемости советского строя и советского народного хозяйства.


Алексей Николаевич Косыгин

Останавливаться здесь подробно на фигуре Косыгина я не имею возможности. Но по причине стирания из общественной памяти почти всего, что значимо для моего поколения, оговорю в виде развернутой пометки на полях, что Косыгин был очень ранним и странно ранним советским номенклатурщиком. Что после 1937 года произошел стремительный взлет Косыгина. И что у истоков этого взлета стоят бериевские круги, включая Серго Арсентьевича Гоглидзе (1901–1953), одного из руководителей советских спецслужб, расстрелянных по делу Берии.

Гоглидзе был назначен Берией начальником управления НКВД СССР по Ленинградской области для того, чтобы зачистить ставленников Ежова. И без его одобрения никакой Жданов не мог бы резко выдвинуть Косыгина в 1938 году. Тем более что Косыгин был перед этим обласкан Робертом Эйхе (1890–1940). А этот Эйхе сначала участвовал в ежовских репрессиях, а потом был арестован по обвинению в создании латышской фашистской организации (и демонстративно реабилитирован на XX съезде). При этом Косыгин был выдвинут в 1938 году, а Эйхе в этом же году арестован.

У Жданова никаких особых мотивов выдвигать Косыгина не было. Что же касается Гоглидзе, то, конечно, темна вода. Но в 1948 году дочь Косыгина вышла замуж за Джермена Михайловича Гвишиани, сына Михаила Максимовича Гвишиани. Того самого Михаила Максимовича, которому было посвящено несколько важных строк из докладной записки С. Н. Круглова, И. А. Серова и К. Ф. Лунева в Президиум ЦК КПСС Г. М. Маленкову и Н. С. Хрущеву. Записка называлась «Об укреплении кадров центрального аппарата и периферийных органов МВД, проводимом в соответствии с решениями июльского (1953) Пленума ЦК КПСС».

В записке было сказано: «Начальником УМВД Куйбышевской области работал генерал-лейтенант Гвишиани, который в прошлом был начальником личной охраны Берия, длительное время работал на Дальнем Востоке с Гоглидзе и необоснованно продвигался им по должности».

Итак, дочь Косыгина становится женой сына Гвишиани. Что именно Косыгин делал с советской системой — отдельный вопрос. А вот что с ней делал Гвишиани — хорошо известно. И тут всё важно: и Римский клуб, в котором оказался этот самый зять Косыгина, и особые связи Косыгина с семейством Аньелли, породившие советский «АвтоВАЗ»… И особое пристрастие к так называемым системным исследованиям, прямо связанным с увлечениями кибернетикой и явно нацеленным на то, чтобы подальше уйти от советской идеологичности в сферу так называемой технократии.

Это вам не хозрасчет, который обычно обсуждают. Это штуки посильнее, поглубже и гораздо более прочно связаны с нашей основной темой.

Кстати, приемной дочерью всё того же Михаила Максимовича Гвишиани, который вышеописанным образом был связан с Косыгиным, была, как известно, Лаура Васильевна Харадзе (1930–1987), первая жена Евгения Максимовича Примакова.

Все эти семейные истории образуют весьма причудливую ткань, требующую отдельного исследования в совершенно другом жанре. Но если кто-то хочет сказать, что Глушков мог быть представлен Косыгину, находившемуся совершенно на другом этаже иерархии, просто по рекомендации Келдыша, то мне тому, кто так скажет, пришлось бы сказать о неприемлемом упрощении тогдашнего советского элитного танца.

Безусловно, Гвишиани, который к моменту, когда Косыгину был представлен Глушков, уже был вполне в игре, должен был участвовать и в описываемом мною глушковском сюжете. Но и не он один. Мне бы не хотелось упрощенно обсуждать важнейшие фигуры советского научного истеблишмента рассматриваемой эпохи. Но кое-что обсудить придется.

В биографии Алексея Николаевича Косыгина есть непримечательный, но, как мне представляется, важный сюжет. Он касается того, что в 1951 году Алексей Николаевич, будучи уже очень крупным советским политическим деятелем, возглавлял комиссию, рассматривавшую, казалось бы, крайне мелкий вопрос — о роспуске физико-технического факультета МГУ (ФТФ МГУ). Но в том-то и дело, что этот вопрос был далеко не мелкий!

10 марта 1946 года лично Сталин подписывает постановление Совнаркома СССР «Об организации Высшей физико-технической школы СССР». Оговорен план, согласно которому в этой школе должно осуществляться образование, а также то, что занятия должны начаться первого сентября 1946 года.

Было создано правление школы, включавшее академиков Алиханова, Вавилова, Виноградова, Капицу, Курчатова, Семенова, Христиановича. Главным в этом правлении, конечно же, был Капица. И тут всё еще более заковыристо, чем в истории с Косыгиным.

Капица был прочно вписан в английскую элиту. Он стал близким другом и соратником великого английского физика Резерфорда (1871–1937) и постоянно циркулировал между Советским Союзом и знаменитой Кавендишской лабораторией, в которой Резерфорд вел свои ядерные исследования.

Кавендишская лаборатория была физическим факультетом Кембриджского университета. Она была создана аж в 1874 году как первая специфическая учебно-научная лаборатория. Речь уже тогда шла о том, что надо соединять инженерные и собственно научные дисциплины и создавать кадры на стыке этих дисциплин.

Деятельность Капицы по связям между СССР и Великобританией, а также по тому обмену информацией между этими странами, который всегда находился на грани фола, — это тайна за семью печатями. Она принадлежит к разряду «без срока давности». А где такие тайны, там и спецслужбы.

Что же касается самого Петра Леонидовича Капицы (1894–1984), великого физика и очень оригинального человека, то сложные отношения этого оригинала с советской властью не являются тайной за семью печатями. При этом Капица был не только лауреатом Нобелевской премии. Он дважды (в 1941 и 1943 году) был лауреатом Сталинской премии. Капица — дважды Герой Социалистического Труда, кавалер шести орденов Ленина. Одновременно он с 1929 года был членом Лондонского королевского общества. И в целом был очень хорошо вписан в самые верхние слои западной элиты.


Петр Леонидович Капица

Капица не чурался ни этого вписывания, ни посредничества в диалоге между СССР и Западом. Притом что такой диалог всегда по определению весьма и весьма непрост.

В ноябре 1930 года Совет Королевского общества принимает решение о выделении 15000 фунтов стерлингов для строительства специальной лаборатории для Капицы. Лидер Консервативной партии Англии Стэнли Болдуин (1867–1947) на открытии этой лаборатории заявляет: «Мы счастливы, что у нас директором лаборатории работает профессор Капица, так блестяще сочетающий в своем лице и физика, и инженера. Мы убеждены, что под его умелым руководством новая лаборатория внесет свой вклад в познание процессов природы».

Тут важны, как мне представляется, два момента.

Во-первых, Капицу, связанного с СССР, восхваляет не абы кто, а лидер Консервативной партии, ненавидящей СССР и постоянно призывавшей Великобританию ужесточить действия против советского государства.

Во-вторых, Болдуин, который в принципе не слишком хорошо ориентируется в тонкостях междисциплинарных исследований, подчеркивает в своем выступлении, что речь идет о Капице не просто как об ученом, а именно как об идеологе, представляющем то новое направление, в рамках которого должна осуществляться растущая смычка инженерных и научных дисциплин. Та самая смычка, для которой была создана Кавендишская лаборатория. Ядерного проекта еще нет, а важность смычки уже обсуждается на политическом уровне. И с подчеркиванием роли Капицы.

В 1934 году Капица, приехавший в очередной раз в СССР, оказывается лишен возможности вернуться в Лондон. Деятельность по задержанию Капицы в СССР осуществлялась под руководством Л. М. Кагановича.

Хрущев в своих воспоминаниях говорит о том, что заместитель председателя Совета Народных Комиссаров СССР, председатель Госплана СССР Валерий Иванович Межлаук (1893–1938), латыш по национальности, расстрелянный в 1938 году по обвинению в контактах с германским правительством и руководстве латышским контрреволюционным подпольем, был проинструктирован Сталиным в том, что касалось действий по отношению к Капице.

Согласно этой информации, Сталин якобы сказал Межлауку: «Передайте Капице, что мы сделаем все, чтобы создать ему желательные условия, построим для него специальный институт, но объясните твердо, что в Англию он не вернется, мы не разрешим ему выехать туда».

Трудно рассматривать данный сюжет в рамках обычной либеральной модели, построенной на ужасных мучениях гениального Капицы, растоптанного Сталиным.

Капице выделили на создание лаборатории в СССР вдвое больше, чем ему выделяли в Англии. Специально под него был создан Институт физических проблем, его английская лаборатория передана в СССР. Но Капица никогда не желал примириться с тем, что его принудили пустить корни в достаточно чужом для него советском отечестве.

Капица фрондировал по данному поводу. Причем достаточно умело. То есть не попадая под раздачу и получая все советские награды.

Возглавлять советский атомный проект Капица не мог, потому что основным направлением его деятельности было всё, что связано с производством жидкого кислорода. Это была важнейшая тема. Но Капица сначала занял место в советском атомном комитете, а потом он из этого комитета вышел. Причем со скандалом. Чего Сталин, защищавший Капицу от Берии, простить не мог, ибо видел в этом демонстрацию личных амбиций, поставленных выше национальных интересов.

В 1946 году Капицу сильно ущемляют (снимают с должности директора Института физических проблем и так далее). Сам Капица ведет себя достаточно независимо, понимая, что у него есть некий резерв прочности. И эта независимость, выдаваемая за антисталинизм, подымает Капицу в глазах Хрущева.

Получив в позднесоветские годы Нобелевскую премию, Капица, в отличие от других, кладет ее на собственное имя в один из шведских банков.

В Капице была некая специальная непотопляемость, позволявшая ему безнаказанно фрондировать, заходя в этом достаточно далеко.

Капица писал письма Сталину. И Сталин откликался на жалобы ученого, чьи заслуги были, конечно же, огромны. Но одних этих научных заслуг было мало для того, чтобы вступить в такие отношения со Сталиным. Тут нужен был еще какой-то стратегический спецсюжет. Примерно такой же, как в случае с Гвишиани и в других сходных случаях.

Хрущев всё это прекрасно понимал. Ему нравилась сложность отношений между Капицей и Сталиным. Но даже Хрущев, который ценил эту сложность и ее политические последствия (можно было отчасти опереться на Капицу в том, что касалось антисталинизма), не всё понимал в деятельности Капицы. В его воспоминаниях есть такие строки по поводу неокончательности позиции Капицы в вопросах обороны: «Мне трудно было понять, как советский человек, видевший страдания нашего народа, которые принесла гитлеровская война, может так мыслить. Мы прилагали все усилия к тому, чтобы не повторилась война, всё делали для подъема экономики, науки, культуры. Понятно, что без науки оборонную мощь нельзя создать. А тут крупнейший ученый с мировым именем отказывается нам помочь?»

Подчеркну еще раз, что это слова политика, благоволившего Капице по причине сложности отношений ученого с Берией. Притом что эту сложность можно было выдать за страдания ученого под гнетом сталинского режима. В случае Капицы это выглядит очень смешно, но такова основная либеральная антисоветская точка зрения.

Ну, а теперь о том, как именно пересекались Капица и Косыгин до того, как в эти сложные отношения между двумя крупными фигурами был введен товарищ Глушков.

Капица очень много занимался воспитанием научной молодежи. В рамках этих занятий, которые ну уж никак нельзя назвать воспитанием этой молодежи в советском духе, он и задумал тот физико-технический институт, судьбой которого пришлось заниматься аж самому Косыгину.

Дело в том, что именно Капица обратился к Сталину с тем письмом, датируемым 1 февраля 1946 года, которое породило начинание, судьбой которого пришлось потом заниматься Косыгину. В письме Капицы к Сталину было сказано о том, что положение дел в образовании надо срочно менять. И что «ряд директоров ведущих научных институтов Москвы счел жизненно необходимым для дальнейшего роста и развития своих институтов предпринять шаги для подготовки кадров своими силами».

Далее в письме говорилось о главных принципах, которые необходимо реализовать в рамках того нового образования, которое на сто процентов являлось предлогом для формирования специфической советской научно-технической элиты. Принципы эти были таковы:

«1. тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи;

2. участие в обучении ведущих научных работников и тесном контакте с ними в их творческой обстановке;

3. индивидуальный подход к отдельным студентам с целью развития их творческих задатков;

4. ведение воспитания с первых же шагов в атмосфере технических исследований и конструктивного творчества с использованием для этого лучших лабораторий страны».

В принципе, в этом подходе, казалось бы, нет ничего особенного. И тем не менее для того, чтобы накренить подобным образом всю систему научно-технического образования, нужны были делатели решений, гораздо более близкие к Сталину, чем всегда для него сомнительные ученые. Кто были эти делатели? И как они были связаны с госпожой Вентцель, чей супруг, элитарный советский военный, гордящийся своими далекими от советизма дворянскими взглядами, мечтает о пробивании лбами нелюбимой им советской стены — то бишь о перестройке?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо рассмотреть всю историю данного начинания.

10 марта 1946 года Сталин соглашается с предложением Капицы.

Но летом 1946 года Капицу за специфическое поведение в вопросах о развитии нашей боеготовности отправляют в опалу. И потому вместо планировавшейся Капицей Высшей физико-технической школы (читатель уже узнал в ней будущий Физтех) создается всего лишь физико-технический факультет МГУ. На создание этого факультета бросаются большие ресурсы. Создаются специальные правила приема. Приемные комиссии образуются в разных городах страны. Какое-то время эта инициатива развивается в духе Капицы. Но 1 августа 1950 года секретарь ЦК ВКП (б) Маленков получает от замдекана физического факультета МГУ Ф. А. Королева письмо, в котором говорится: «Несколько слов о физико-техническом факультете МГУ. Работники этого факультета в практике своей работы основываются на порочных идеях акад. Капицы, который ставил целью факультета подготовку кадров особого сорта, из числа каких-то „сверхгениальных“ людей… Решающим критерием для приема на этот факультет является „беседа поступающего с академиком“. Именно мнение академика является решающим для отбора на этот факультет. Легко себе представить, какие кадры подбирают работающие там и задающие тон академики Ландау, Ландсберг, Леонтович и др. Это положение является совершенно нетерпимым».

Ах, как бы хотелось нашим либералам подвести под этим черту. И с упоением констатировать разгром системы подготовки гениев, осуществленный недоумками, науськивающими Маленкова, оперируя еврейскими фамилиями великих ученых! Вот оно, гонение на науку! Зловещий тоталитаризм! Тупиковость советской системы!

Но, к несчастью для либералов, нельзя подвести черту, просто констатируя, что Маленков, откликнувшись на процитированное письмо или использовав его нужным образом, расформировал ФТФ МГУ летом 1951 года. То есть через год после написания письма, в апогее кампании борьбы с космополитизмом.

«Гонимые» «несчастные» сторонники новой системы производства советско-антисоветских гениев им. Капицы (Стругацкие потом опишут таких гениев как «люденов») нашли поддержку в ближайшем окружении Сталина. Поддержку эту им оказал генерал-лейтенант авиации Иван Федорович Петров (1897–1994). Вот вам и еще одна весточка от той же госпожи Вентцель и ее супруга!

Иван Федорович Петров, человек, заслуживающий глубокого уважения, оставил после себя воспоминания под названием «Авиация и вся жизнь». Эти воспоминания были изданы в 1992 году в ЦАГИ. То есть в том самом насквозь военном Центральном аэродинамическом институте имени Жуковского, где работала Вентцель.

Воспоминания Петрова предваряются коротким предисловием с названием «Об авторе Иване Федоровиче Петрове». Это предисловие подписал академик, Герой Социалистического Труда, Анатолий Алексеевич Дородницын (1910–1994), который очень долго работал в ЦАГИ, занимался аэродинамикой. И заодно был одним из основателей Вычислительного центра АН СССР, был первым директором этого центра и его научным руководителем.


Анатолий Алексеевич Дородницын

Связь между Петровым, Дородницыным, Вентцель и ее супругом слишком очевидна для того, чтобы называть аналитику этой связи конспирологией.

Вот что написано в предисловии Дородницына к мемуарам Петрова.

«Мое первое знакомство с Иваном Федоровичем состоялось в октябре 1940 г. Я приехал из Ленинграда в командировку в связи с предполагавшимся переходом на работу в ЦАГИ. Иван Федорович был тогда начальником ЦАГИ, и Сергей Алексеевич Христианович предложил мне пройти к нему: «Нужно познакомиться с Вашим будущим начальником». Сергей Алексеевич кратко рассказал мне о некоторых моментах биографии Ивана Федоровича. Он — один из первых советских военных летчиков, принимал участие в штурме Зимнего Дворца, а сейчас имеет очень высокое воинское звание.

С тех пор прошло много времени, и сейчас уже могу признаться, что предложение С. А. Христиановича я воспринял без всякого удовольствия. Мои предыдущие встречи с военными начальниками не вызывали желания их повторять. «Ничего не поделаешь, — подумал я про себя, — выслушаю еще раз наставления в форме непререкаемых команд. Ну, а в дальнейшем вряд ли мне часто придется встречаться со столь высоким начальством».

Вышел я от Ивана Федоровича весьма удивленным. Он рассказал о задачах, стоящих перед ЦАГИ (а задачи очень острые, ведь был 1940 г.), и пожелал успеха в работе. Никаких наставлений, ничего похожего на командный тон!

И это первое впечатление об Иване Федоровиче как о человеке, к которому неприменимы стандартные суждения, постоянно подтверждались, чем больше я его узнавал. Однажды Иван Федорович мимоходом бросил одно замечание, которое я «взял на вооружение», как афоризм человеческой мудрости: «Командовать легко, управлять трудно». Да, «командовать» и «управлять» — это совершенно разные понятия, и Иван Федорович умел управлять не командуя.

Пришла война. Ивану Федоровичу был поручен весьма важный участок нашей стратегической обороны. Но прошли тяжелые годы войны, и перед страной стала задача в кратчайшие сроки выйти на передовой уровень новой техники. Атомная энергия, ракетная техника, радиолокация и радиоуправление, электронная вычислительная техника, полимерные материалы. Непочатый край работы. А специалистов нет! Нужно было учиться самим и учить других.

Война же еще усложнила ситуацию. Ведь за те годы, т. е. примерно в течение пяти лет, в исследовательских институтах практически не было пополнения молодыми научными работниками. Положение требовало многократного расширения фронта научных исследований, а людей нет. Отсюда задача: ускоренными темпами организовать подготовку научных кадров высшей квалификации.

Как это сделать? Выпуск «скороспелых» специалистов не решал задачи. Нужны были специалисты с весьма глубокими, фундаментальными знаниями математики, физики, химии и в то же время такие, которые сразу бы могли вести достаточно самостоятельно научную или конструкторскую работу. Группой ученых (П. Л. Капица, М. В. Келдыш, М. А. Лаврентьев, Н. Н. Семенов, С. А. Христианович) была выдвинута идея создания высшего учебного заведения особого типа, в котором студенты наряду с прохождением общих фундаментальных курсов в стенах вуза были бы привлечены к работе в исследовательских институтах и таким образом еще во время учебы подключались к выполнению научных планов этих так называемых базовых институтов.

Но идея, как говорил Эдисон, — это 2%, 98% — это ее осуществление. Кто же может помочь в реализации этой идеи? Выбор был однозначен — Иван Федорович Петров.

При всей консервативности системы высшего образования Иван Федорович со свойственной ему настойчивостью и вулканической энергией проводит в жизнь эту идею, и решением правительства организуется сначала физико-технический факультет МГУ, который затем преобразуется в самостоятельный Московский физико-технический институт. Первым его ректором стал Иван Федорович Петров.

Но мало создать институт, нужно поставить его на ноги, нужно так организовать весь процесс обучения и воспитания, чтобы была выполнена та цель, ради которой институт создавался. И в том, что МФТИ завоевал себе исключительно высокую репутацию в нашей стране, а также хорошо известен за ее пределами, — огромная заслуга Ивана Федоровича».

В истории, изложенной академиком Дородницыным, фигурирует, как мы убедились, еще один академик — Сергей Алексеевич Христианович (1908–2000).

Сергей Алексеевич — член ВКП (б) с 1949 года, Герой Социалистического Труда, лауреат трех Сталинских премий. Его родители — дворяне, ушедшие с армией Деникина. Сергей Алексеевич, брошенный родителями, оказался беспризорником и был замечен профессором Давидом Ивановичем Иловайским (1878–1935), видным палеонтологом, сыном отставного есаула. Иловайский заметил беспризорника, потому что он говорил по-французски.

Сергей Алексеевич Христианович занимался и теоретическими задачами, и задачами прикладными.

С 1937 года он работал во всё том же ЦАГИ. Сначала консультантом, потом штатным сотрудником, потом научным руководителем ЦАГИ по аэродинамике.

С 1948 года — заместителем начальника ЦАГИ.

Заслуги Христиановича в области баллистики очень велики. И опять же совершенно очевидна связь Христиановича с Вентцель и ее соратниками. Они работали по одной теме в одном институте.

Еще в 1938 году в газете «Правда» была опубликована статья о необходимости новых методов подготовки научно-технических кадров. Один из тех, кто подписал статью, — Христианович. Речь шла всё о том же самом — о необходимости связать глубокое общее физико-математическое образование и компетентность в инженерных вопросах.

Подготовкой подобных специалистов занимались и в Петроградском физтехе, и в Парижской политехнической школе. Что касается Капицы, то ему был близок опыт Кембриджа.

Война прервала развитие данного начинания, которое было поддержано главной советской газетой «Правда».

Ну, а после войны всё началось заново.

Христианович много занимался проблемами ядерного оружия. Он стоял у истоков создания Сибирского отделения Академии наук СССР и стал первым заместителем Лаврентьева как председателя Сибирского отделения. Он курировал создание Сибирского научного центра.

С Лаврентьевым Христианович разошелся после снятия Хрущева. Но он весь советский период оправданно занимал высокие научные должности.

Итак, Дородницын, Христианович — и Петров. Очень разные люди, объединенные идеями, которые, во-первых, имели фрондирующий характер (в научных кругах антисоветская умеренная фронда считалась не просто нормальной, но фактически обязательной).

Во-вторых, эти идеи имели специфический технократический характер. Антисоветская фронда строилась на основе противопоставления современной внеидеологической прагматичности, основанной на абсолютно объективных знаниях в сфере управления и тому подобного, советской замшелой идеологичности. Которая и свободно мыслить не дает, и лезет повсюду со своими парткомами, и не понимает требований современности, цепляясь за догмы, и, наконец, аж обороноспособности родины в каком-то смысле препятствует.

Что, скажете, не было такой фронды с такой идеологией? Я в ней прожил все молодые годы. И ничего бы плохого в ней не было, если бы не печальный конец. Нельзя же ведь оторвать этот конец от начала, которое мы сейчас обсуждаем. А когда начинаешь прослеживать всю цепочку от этого начала и до печального конца, то и впрямь не по себе становится. Тем более что нет и не может быть всей этой истории с обороноспособностью вне самой армии, формировавшей заказ на оружие, осуществлявшей приемку оружия и так далее, и особых структур внутри мозгового центра армии, он же Генеральный штаб.

Ну, а где все это — там и специальные механизмы воздействия на принимаемые решения. Вот что об этом пишет тот самый генерал-лейтенант Петров, которого дружный академический коллектив решил использовать в качестве противовеса своим противникам, притом, что этот противовес должен был находиться очень близко к самому Сталину. Иначе идея противовеса загремела бы под фанфары.


Иван Федорович Петров

Предлагаю читателю тот очень патриотический текст генерал-лейтенанта Петрова, который может что-то дополнительно нам поведать по интересующему кибернетическо-люденному поводу.

«История МФТИ своим началом уходит еще в предвоенные годы. Понимание неизбежности войны с фашистской Германией, имевшей среди всех западных стран наиболее передовую военную технику и непрерывно наращивавшей свою военную мощь, которую она использовала отнюдь не для защиты своих границ, заставило наше правительство в 1935–1941 гг. принять энергичные меры по укреплению обороноспособности страны и, прежде всего, перевооружению Красной Армии. Для создания новых образцов самолетов, танков, пушек, стрелкового оружия, ракетных снарядов и т. д. были широко развернуты научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы в расширявшихся и вновь создаваемых научно-исследовательских институтах; научно-исследовательские лаборатории организовывались в конструкторских бюро, на опытных и серийных заводах. Столь бурное развитие научных исследований во всех областях новейшей техники породило дефицит в научных кадрах. Существовавшая система высшей технической школы готовила инженеров, конструкторов, технологов, эксплуатационников, но отнюдь не научных работников. Выпускники вузов в течение по крайней мере 1,5–2,5 лет не могли вести самостоятельную исследовательскую работу — их приходилось доучивать и переучивать на месте, «приспосабливая» к нуждам данного конкретного предприятия. Молодым специалистам не хватало теоретических знаний, они имели слабые навыки в постановке эксперимента и обработке его результатов, не умели применять теоретические знания в практической работе, не слишком хорошо владели иностранными языками, вследствие чего не могли следить за достижениями научной и технической мысли за рубежом. Кроме того, существовавшая система не давала возможности оперативной подготовки специалистов для новых, только зарождающихся направлений науки и техники: организация новой кафедры в вузе, обучение студентов и последующее их «приспосабливание» на предприятии — на все это уходило более пяти лет, а между тем предвоенное время в деле создания новой техники считалось уже не годами, а месяцами.

Ситуация острой нехватки научных кадров требовала принципиально нового порядка в системе их подготовки, и в конце 1940 г. группа ученых обратилась в правительство с предложением об организации для этой цели специального вуза. Предложение было одобрено и даже принято постановление о создании Физико-технического института, но из-за начавшейся вскоре войны оно не было реализовано.

(читать дальше по следующей ссылке)

https://rossaprimavera.ru/article/88e2be5f

Tags: Гвишиани, Кочетов, Кургинян, СССР, Сталин, наука
Subscribe

promo oleggureev январь 23, 2014 20:18 13
Buy for 100 tokens
Оригинал взят у xianyoung в террор в России Мы шли к власти, чтобы вешать, а надо было вешать, чтобы прийти к власти Не оскудевает поток статей и заметочек о "добром Царе-батюшке", благородном белом движении и противостоящих им красных упырях- душегубах. Я не собираюсь…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments